– в этот день умер в лагере Осип Эмильевич Мандельштам –

– в этот день умер в лагере Осип Эмильевич Мандельштам –

Последние дни Мандельштама

Зима всё ближе, холодно, темно.

Ещё покуда время листопада.
Неделя, две… А, впрочем, всё равно.
«Маторин, я боюсь, постойте рядом…
Барак мой в окружении врагов,
мне яд сегодня приносили утром…»
А зэки злятся: «Он у вас «того»!..
Его держать на привязи и в дурке!..
Паёк чужой хватает – дали б в глаз,
и придушили – свой же жрать боится!»
«…я смерти не боюсь, но отравиться
боюсь – остался жив на этот раз…»

Мусолит карандаш, глядит в листок,
почти страдая от любого звука,
всё кутается в жёлтое пальто,
подаренное как-то Эренбургом,
«…нет, всё нет так, я тень одной строки,
да и одна сегодня – слишком много,
я лучше почитаю вам стихи,
нет, не свои – Ахматовой и Блока»…

Идёт, качаясь, замер у дверей –
отсюда никуда уже не деться,
друзья не знают, как он постарел,
одни глаза – огромные, как в детстве,
одни глаза – с тех, дальних островов –
почти убитых, брошенных с разбега
на эти нары – верхние – его,
прибежище серебряного века…

«…А Белый – гений… Среди всех морей,
и всех земель, смотри – идёт, безумец!…»
Всё слышится – зовёт его Андрей,
откуда-то из городов и с улиц,
жизнь подчиняя ритму и стиху…
«Смотрите все, как он летит над нами!..»
«Ты что, Эмильич?..» – «Дайте сахарку… –
он произносит белыми губами, –
а дальше, по этапу, – всё зима,
а где-то под Москвою Надя мёрзнет,
я написал ей нынче два письма,
там, в голове… прозрачные, как воздух…»

…Куда нас гонят?.. Слышу только пульс
здесь, у виска…. Не слушаются ноги….
Как страшно, мама… Скоро я вернусь,
но мне отсюда не видать дороги.
Там лёд и снег, как белая крупа,
там белый свет за серой пеленою…
Как холодно…
Как холодно…
Упал...
Тридцать восьмой.
Декабрь.
Двадцать седьмое.

* * *
* * *

…В мае 1937-го Осип и Надежда Мандельштам вернулись из Воронежской ссылки, как раз к выходу постановления «Об антисоветских элементах» и о выселении неблагонадёжных граждан из Москвы, Ленинграда и Киева. Жить было негде и не на что, помогли друзья: деньги на лето им собрали братья Катаевы, Михоэлс, Яхонтов и Лозинский, и Мандельштамы уехали в Кимры, в село Савёлово, в 130 км от Москвы.

Но зимой в летнем домике жить было невозможно. «Поезжайте в Калинин, там Эрдман, его любят старушки…» – сказал Исаак Бабель, – и с лёгкой руки Бабеля на 4 месяца Мандельштамы оказались в Калинине, где снимали комнату в избе на 3-й Никитинской ул., 43.
Мандельштам продолжает искать работу, хотя бы переводческую, но тщетно. Вовсю идут аресты, обстановка напряжённая – и тут совершенно неожиданно московское начальство даёт Мандельштамам путёвку в здравницу на два месяца, в Соматиху – Мандельштам радуется, как ребёнок, не подозревая о том, что это ловушка – их просто до поры до времени заперли в одном месте. И это время наступило – за Мандельштамом пришли 2 мая.
Вся операция заняла около 20 минут, Мандельштам даже не успел надеть пиджак – накинул поверх рубашки пальто, так и вышел.
Проводить Осипа Эмильевича до станции его жене позволено не было. В ночь перед арестом ей снились иконы: «сон не к добру» – запишет она.

Бутырка, Лубянка, приговор: пять лет исправительно-трудовых лагерей – 8 сентября Мандельштам был отправлен этапом на Дальний Восток.

В октябре 1938 года эшелон прибыл на безлюдную станцию Вторая Речка, в 6 км к северу от Владивостока.
Это был пересыльный лагерь, откуда отправляли на Колыму, но Мандельштам по слабости здоровья попал в отсев и последние 11 недель своей жизни провёл в этом лагере.
Ещё в вагоне-изоляторе Мандельштам отказывался от казенной пищи в страхе, что его хотят отравить, буквально изнуряя себя голодом – расшаталось не только физическое, но и психическое здоровье поэта.

В лагере были ссыльные, знавшие его стихи, – не раз ему оказывал свою поддержку чемпион по борьбе Маторин, защищавший его от зэков, пытающихся побить Мандельштама: тот выхватывал чужую пайку хлеба с подноса в страхе, что его собственная – отравлена.

/ Из воспоминаний Меркулова:
«Распределяя хлеб по баракам, я заметил, что бьют какого-то щуплого маленького человека, спрашиваю: „За что?“ В ответ: „Он тяпнул пайку!.. Это сумасшедший Мандельштам!“
С Мандельштама сыпались вши. Пальто он выменял на несколько горстей сахару. Мы собрали для него кто что мог: резиновые тапочки, что-то ещё. И он тут же продал всё это и купил опять же сахару» /

В первые дни пересылки Мандельштам охотно читал стихи, часто – других поэтов и переводы, говорил, что мечтает написать поэму об Андрее Белом. Бывало, что за еду сочинял для блатарей какие-то куплеты и развлекал их стихами – еды из рук блатарей он не боялся.

Начиная со второй половины ноября Мандельштам стал быстро сдавать и слабеть – он очень сильно недоедал, плохо переносил холод и авитаминоз – слабея, он всё больше молчал, а 20 декабря окончательно слёг и практически больше не вставал.

Лагерь валился от сыпняка, бараки закрыли на карантин. Главным лечением была борьба со вшами, боролись с ними «сухой баней» – заключённые раздевались и их одежду «прожаривали». Около часа в холодном предбаннике в лютый мороз голые люди ждали свою одежду.
Самостоятельно до бани Мандельштам дойти не мог, его вели под руки двое «политических» – он полз за ними, закрыв глаза.
В бане он разделся и стоял молча, затем кто-то крикнул «забирайте одежду!», Мандельштам вздрогнул, схватился за сердце и рухнул на пол….

…Тело обернули простынёй и опустили в братскую могилу-траншею, затем присыпали землей и притоптали. Так хоронили всех заключённых в пересыльном лагере Вторая речка близ Владивостока.
…….

(2020 г.)